90-е

Девяносто третий год, январь, мне двенадцать. Я тогда думал, взрослые все могут. Мама считала мелочь до копейки. Батя третий месяц ждал зарплату. А я каждый вечер ждал одного: Когда в двери повернется ключ. Ммм. Поздно вечером щелкнул у двери замок. Батя снег отряхнул и шагнул на порог. Мама молча поставила ужин ему. Он сказал: "Я потом" и ушел в тишину. Только хлеб подвинул поближе ко мне и спросил, Как дела у меня во дворе. Я подумал: устал, завтра выспится он. Я не знал, что зарплату не видел сезон. Я не знал, почему мама ночью не спала, Почему до копейки всю мелочь считала. Мне казалось, отец все сумеет решить. Если папа вернулся, значит, будем мы жить. Мне было двенадцать. Я много не знал, не видел, как батя ночами Не спал. Мне было двенадцать. Я ждал каждый раз. Вот ключ повернется, и батя у нас. Мама рядом, на кухне наш чай остывал. Батя тихо шутил, хоть смертельно устал. Я тогда вечерами только этого ждал, Чтобы папа вернулся, как он обещал. Как-то ночью я слышал сквозь тонкую дверь мама Плакала, батя ей: "Тихо, поверь, Я найду еще смену, лишь бы денег достать. Ты ложись, тебе завтра опять рано вставать". А наутро никто не сказал ни о чем. Батя молча собрался и вышел потом. Мама хлеб завернула ему на обед и стояла у Двери, пока не исчез его след. Утром мама спросила, не жмут ли мне кеды. Я сказал: "Все нормально, еще похожу". А на лестнице пальцы поджал на ходу. Но про новые кеды я уже не спрошу. В тот январь я все реже просил: "Мне купи". Сам себе говорил: "Подожди, Потерпи". Я смотрел на усталые черты лица и Впервые жалел не себя, а отца. Мне было двенадцать. Я много не знал, не видел, как батя ночами Не спал. Мне было двенадцать. Я ждал каждый раз. Вот ключ повернется, и батя у нас. Мама рядом, на кухне наш чай остывал. Батя тихо шутил, хоть смертельно устал. Я тогда вечерами только этого ждал, Чтобы папа вернулся, как он обещал. Тридцать лет пролетело. Я снова во двор. Тот же дом, тот же старый знакомый забор. Мама дверь открывает. "Ну что, сынок, заходи". Я снимаю пальто. "Мам, давай посидим". Ставит чайник и молча садится со мной. На стене фотография батя молодой. На том снимке ему меньше, чем мне, Оказался он самым взрослым в семье. И теперь понимаю, зачем он молчал, Почему после смены подолгу не спал, Почему говорил нам: "Да все мы пройдем", Хоть и сам понимал нелегко нам втроем. Мама чашку подвинет привычно ко мне. Я смотрю на ладони в знакомой руке. Эти руки когда-то считали рубли. Эти руки наш дом, как умели, вели. Я бы многое отдал за старый замок, За знакомый в прихожей отцовский сапог, Чтобы мама сказала: "Ну вот, наконец". Чтобы снова вошел мой уставший отец, Чтобы снова спросил меня: "Как ты, Сынок?" Я бы сразу ответить, наверное, Не смог. Я бы рядом присел и молчал бы С отцом, будто снова мальчишкой вернулся в тот дом. А потом бы сказал: "Пап, Я теперь понимаю, Почему ты молчал. И спасибо тебе, что, как трудно бы ни было, Ты возвращался к нам". Мне давно не двенадцать, я многое знаю, Как вам было тогда, я теперь понимаю. Мама рядом, на кухне все тот же наш чай. Я сажусь перед ней и прошу: "Наливай". Мне давно не двенадцать, но поздно в ночи мне Порою все слышатся чьи-то ключи. На секунду мне кажется, щелкнет замок, И отец мне с порога: "Ну как ты, Сынок?" Мне теперь не хватает простого тепла, Чтобы мама на кухню нас снова звала, Чтобы батя спросил: "Ну как жизнь, Сынок?" И мы снова втроем посидели часок. Мам, Чай не убирай. Я сегодня никуда не спешу. Давай посидим.