Воскресение всех мёртвых

Трубным кличем архангелов Было возвещено миру о грядущем воскресении всех Мертвых. Завтра во славе грядет Господь всех сил, И мертвые восстанут из гробов. И с того же часа стала преображаться земля. Еще не наступило новое, а уже кончилось старое, Растаяло как дым, Исчезло, как мучительный сон тысячелетний, Как будто их и не было никогда. Отошли все заботы о жизни, страдания и Печаль, Болезни и смерть. И не стало никакой иной заботы у живущего, Как только в радости и красоте встретить завтра Грядущего Господа. Быстро и легко спадала с земли ее рубище, Одежда серая и печальная. Еще действовали на земле те темные загадочные силы, Непримиримые беспощадные, что раньше назывались Законами природы и все сущее подчиняли своей суровой Грозной власти. Но все медленнее становился их тяжелый ход, Все нерешительней проявления. Так замедляет свой ход машина, Подходя к последней остановке. Так медленнее движет свои полные воды река, Впадая в море. Так вяло, нерешительно, ласково и слабо Распоряжаются цари, сходя с трона. Еще приказывают они, но уже не ждут исполнения и Равнодушны к последствиям. И еще шумело темное море, и ветер двигался по Своим кругам, но не было уже ярости в извечном Шуме морском, и не гибли корабли. Стыхало море, плескалось тихо, Ложилось спокойно, и местами еще догорали пожары, Но не стало ярости силы у огня. Светило пламя кровавым светом своим, Но уже не жгло оно, не сжигало, Не обжигало до боли, а почти ласково бродило по Окружности, затихая. И еще было пространство, делимая бесконечность, Ужас возврата вечного. И кто хотел делить его по-прежнему, Тот еще делил. И кто хотел идти или ехать, или бежать, Тот ехал или бежал. Но уже не было и пространства, и становился человек Там, где он хотел быть: здесь, Там, везде. И здесь, и там, и везде. Еще не знали люди, как это делается, А уже делали. Вдруг вошли в свои гавани, в свои бухты, Заливы и стоянки все корабли. Из самых дальних стран вернулись мгновенно. И в сумраке пред вечерним над морем стихшим Гирляндами повисли светящиеся оконца огромных Пароходов, земных гигантов. И где еще по рельсам бежали, а где по Воздуху неслись, а где мгновенно становились в месте Желаемом многочисленные поезда с бесчисленными Пассажирами. И еще было время, Делимая бесконечность, ужас возврата вечного. Двигались стрелки по кругу, на колокольнях звонили Часы. Темнота наступала, а уже не стало и Времени. Начиналось вечное, что не измеряется, Не движется и не течет, а пребывает вечно одно Во всем и все в одном. И уже не стало ни верха, ни низа, Ни вчера, ни сегодня, ни здесь, Ни там. Одно во всем и все в одном. Образ истинный и вечный. Неслышно и быстро преображалась земля под властью Нового царя, Господа всех сил Секира Разрешающей. И по всей земле стала тьма. Но это не была та прежняя страшная ночь, Что, как тень смерти, ложится на одну сторону земли Ползет по ней, подобно гадам. Все круглые милые бока земли с ее синими океанами И золотой твердью окутала одна тихая и прозрачная Мгла, тьма голубая и ясная, смягченный свет. И не для страха была она, не для злых Дел ночных, не для разврата и снов обманчивых и Мучительных, как прежде, а имела она дать земле и Людям некоторый лад. "Стыдливый покров. Пусть в некоторой тихой тайне готовится мир, Спешно и радостно украшается красотою, Тихо облекается в одеяния брачные, Наряды праздничные, одежды светлые. Кто отнимет радость у невесты, Стыдливо украшающей себя к прибытию жениха? Все званы на пир, и ждет ласковый хозяин гостей Нарядных и смеющихся. Поспешно скидывала земля одежду мертвого скомороха, Личину тленную. И еще не наступило новое, а уже кончилось старое, Кончилось сразу навсегда, растаяло, Как туман, и исчезло, как ужасный сон тысячелетний. Ушло тихо и навсегда, и даже не думали о Нем, так тихо незаметен был его уход, Так ясна и всем понятна стала мрачная ложь Тысячелетий. И даже не вспоминали о нем, и не было Человека на земле, который оглянулся бы назад в Глухую тьму ушедшего с радостью или гневом, Тоскою или проклятием. Все узнал и все понял человек, Все простил и все полюбил, нашел все, Что искал. Все понял все узнал человек, И не стало ни печального, ни больного, Ни скорбного. И не стало ни чудесного, Ни странного, ни удивительного. И не стало ни доброго, ни злого. Погибла самая память о былом, и остановились все Дела. Останавливались и остановились все поезда, Пароходы, все машины плавающие, Бегающие и летающие. Останавливались и остановились все фабрики, Заводы, все машины, делающие творящие биллионы Железных сил. И стих ужасный грохот, лязг и звон, Стук и бряц, и вой, свист, шипение гул. Стихал и стих страшный и печальный голос Бесчисленных железных сил, крутящихся в вихре Непрестанного движения. Открылось все запертое, все двери ворота у тюрем и У дворцов, у домов и церквей, железных звериных Клеток и конур. Все двери открылись и все стали открыты. И еще стояли дома, громады каменных клеток, Поставленных одна на другую. И еще проходили улицы между домами. И еще были города, но уже не было ни Домов, ни улиц, ни городов. Легкими призраками высились когда-то тяжкие стены, Сотканные из тумана, кое-где таяли уже и исчезали Бесшумно. И еще были люди и звери, еще были цари И нищие, рабы и господа, мужчины и женщины, Дети старики, больные здоровые. Но уже не было ни царей, ни нищих, Ни мужчин, ни женщин, ни детей, Ни стариков. И уже вышли звери из лесов, Так, такие вышли, покинули норы, Гнезда и логовы свои, вошли, вползли, Влетели в города ласковые прекрасные звери, Да сели неведомые друзья. И красивы стали улицы, окутаны тьмой голубой и Прозрачной, когда среди праздничных людских одежд Замелькали прекрасные тигровые пятна и тихий блеск Чешуи, кожу змеиной вплел в темень толпы. И зеленые огоньки звериных чудесных глаз затеплились Понизу поверху, спереди и сзади. И многие каменные стены сразу становились Прозрачными, быстро и тихо таяли, Когда возле зажигался огонек звериных глаз. Пропадали города, как злые призраки. Одного города не должно было застать великое и Последнее утро. Все пришли звери, только медведь запоздал спал Крепко, долго не мог проснуться, Хоть и слышал сквозь сон клич архангелов. А когда проснулся, то сразу все понял и все Узнал. Поспешно заковылял на своих вывернутых лапах. Еще не вспомнил, что может так и не идти, Не двигаться, просто так. И еще почивали мертвые в своих гробах, И всем очень хотелось гулять, но было некогда. Надо было украситься, быть готовыми к утру. И вот такой спешки еще никогда не было на Земле, даже в великий день творения ее В одну короткую ночь приукраситься всей красотою Всему живому и всему сущему. Ночь тепла и прозрачна, но ночь коротка, И с тихим шелестом, как знамена в ночи, Развернулись листья на деревьях, Поползли травы из теплой земли. Целые гигантские деревья, целые леса возникали в Мгновение и строились праздничными рядами, Толковали тихо, как расположиться красивее. Торопливо распускались цветы, несметные рати детей Божьих, белые красные, голубые и лиловые. И каждый цветок обдумывал внимательно красоту свою, Проверял лепестки и пестики. А их было множество, несметная рать детей Божиих. Старались и камни твердые, базальты холодные, Граниты жестокие, порфиры. Торопливо ровняли кристаллы свои, Чудесную каменную ткань. И даже тот нелепужий камушек, что года лежал на Площади под ногами, тоже старался, Что-то такое делал внутри себя, Задыхаясь от поспешности. Торопились и воды морские, речные, Озерные и болотные, растекались наикрасивейше, Переливались цветами и все наилучшего приглядывались К необыкновенным отражениям, чистили свое пречистое Зеркало. И даже та маленькая лужица, Что только вчера захворала от сухости и готовилась к Смерти, засуетилась в беспокойстве, Что-то такое делала внутри себя, Задыхаясь от великой поспешности. Украшались и звери красотою, подновляли Пятнисто-золотистые шкуры свои, Отряхивались пушистыми хвостами, Пробовали друг на друге свет глаз своих, Торопились. Украшались птицы и гады, таинственные чудища морские И подземные любовно чистили свои щиты и панцири, Подновляли бородавки и мозоли кожистых животов Своих. Обдумывали наряд, и вещие очи их, Доселе обреченные на тьму и тайну, Широко открылись миру, водянисто блестели в голубой Прозрачной мгле, лежавшей над синим океаном. Украшались насекомые, и каждый, И каждая, и каждое тщательно обдумывали безумно Сложный наряд свой. И пестрые бабочки, несметная рать детей Божиих, Торопливо крыли пыльцой новенькие крылышки свои, Пробовали полет. Наикрасивейшие располагались на взошедших уже лугах Среди расцветших уже цветов, их родных братьев по Богу. И те, невидимые человеческим глаза, Но зримые глазу Божьему, мириады бесчисленные, И те украшались торопливо. Что-то такое делали внутри себя, Отчего и они становились праздничными, Достойными внимания и похвалы. И уже тишина наступала, но еще не наступила она. Откуда-то с краев земли и с высот над землей Шел сдержанный грохот и гул. То громы небесные готовились к приветствию, То горы сдвигались, равняясь в праздничные ряды, То льды холодных полюсов возносили кристальные арки И мосты, проверяли ступившие грани свои. То громы небесные готовились к приветствию, Рокотали сдержанно, как великаны на спевке. И торопливо украшались красотой люди. Еще не все знали, что такое красота, Но этого и не нужно было знать. Было красотою все, что хотело быть красотою и Радостью приветствия. Торопливо и весело раскрашивались полинезийцы, Вставляя новые щепочки в уши и носы, Татуировались без боли. Чистили вороных коней арабы и в белейших бурнусах Своих танцевали в пустыне, готовя сибирячак оней. Внимательно брились англичане, По два раза проходя бритвой по одному и тому Же месту. Оделись бабы в пестрые паневы, И генералы надевали ордена и звезды, И что считали праздничным и красивым, То и надевали. И не было разницы в красоте Между царской древней короной, усеянной жемчугами, Рваной рубахой из рядины с цветистой татуировкой на Бронзовом теле. И тот негритянский маленький царек, Что носил на голове жестяную коробку от консервов, Так и надел ее. И те, что были военными, облеклись в парадные лучшие Мундиры, украсились позолотой, Пуговицами блестящими и шнурами. И те, что носили черные фраки, надели черные фраки. И многие дамы надели бальные открытые платья и Сделали прическу. И та печальная и грешная дама, У которой было раскрашено лицо и имелась одна только Чрезмерно большая шляпа, снова накрасила свое серое Лицо и надела чрезмерно большую шляпу. Даже и полицейские надели форму свою, Так как была она для них красивейшим, Что они знали. И каждый внимательно обдумывал свой наряд, Искал наилучшего. И что бы каждый ни надевал, все было хорошо, Красиво и уместно. Все было красотою, что хотело быть красотою и Радостью приветствия. Но жила на земле одна бедная одинокая старуха, У которой не нашлось на тот час ни единой Праздничной одежонки. И уж хотела заплакать она от той, Что и не слыхала кличу архангелов. Заплакать хотела она, глухая, глупая, Бестолковая старуха, не имевшая даже единой одежонки Праздничной и платка белого. Но вдруг просветлела она светом внутренним, И стали морщины ее прекрасны, и седина ее стала Прекрасна, и вошла она в круг званых как прекрасная Из прекрасных. Не было сна на земле в ту последнюю голубую Ночь. Тихо шумела она, как муравейник, И каждый маленький муравейник, Государство лесное шумело на ней, Облекалось красотою, готовилось к приветствию. Ибо каждого отдельного, кто бы он ни был, Завтра назовет Господь по имени. Ибо каждого отдельного, кто бы он ни был и Как бы мал он ни был и сколько его Ни было на земле, каждую отдельную песчинку, Каждую инфузорию, букашку самую маленькую и Скромную, каждого отдельного завтра назовет Господь по имени. И знал каждый отдельный про радость и великое Уважение, готовящиеся ему, и торопился изо всех сил, Не думал, что он плох, потому что мал и Незаметен. Каждого видит, каждого заметит, Каждому окажет уважение Господь всех сил. Секира, разрешающая благость безмерная. Любовь бесконечная. И незаметно таяла ласковая стыдливая тьма, Становилась розовым пред утренним светом. Просветлялись светом небеса, ровно просветлялись Отовсюду. Их было и пространство, И время, но уж не было ни времени, Ни пространства, ни запада, ни востока, И отовсюду Поднималось солнце, единое солнце во множестве Солнц. Как бы равниной цветущей стала вся округлая Земля единым собранием собравшихся. И по мере того, как светлело небо, Утихала на земле предпраздничная милая суета. Все уже готовы были. Не было запоздавших отсталых, все уже готовы были. Вместе со светом сходила на землю тишина, И столько было света, сколько было и тишины. И становился свет необъятным, и необъятной Становилась тишина. Но еще почивали мертвые в своих гробах истлевших. И вот взошли солнце на небеса, И наступило утро обещанной радости, И наступила та необъятная, великая и необыкновенная Тишина, когда тихо все: и земля, И небо, и всякий голос молчит, И море зеркально, и ветер пал, И нет ни шороха, ни всплеска, ни единого звука, Хотя бы смеха детского. И тихо ждали, все любуясь красотой земли. Но еще мертвые почивали в истлевших гробах своих. И тихо ждали все, любуясь красотой земли. Растаяли с туманом города, и одним садом прелестным Стала вся земля, вся ее цветущая равнина. Красивейшими кубами, никому не мешая никого не Тесня, растянулись мощные, округло-пышные дерева. И взошла трава зеленая и богатая, И цветы пестро-цветные и скромные нежно благоухали, И бабочки беззвучно трепетали крылышками своими, Несметная рать детей Божиих. Ждали все. Но и самый воздух ждал каждой живой частицей своей. Также приготовился за ночь, украсился красотой Воздушной. Но и самые небеса ждали, Приготовились за ночь, подновили синеву свою и Углубили глубину. И прекрасные звери свободно раскинули свои гибкие Тела, никому не мешая и никого не тесня, Как цветисто-пестрые цветы. И прекрасные люди смешались цветами и птицами в Едином саду Господнем. Любовалась своею красотою прекрасная земля, Но еще мертвые не проснулись, Но еще мертвые почивали в гробах своих истлевших. Любовалась красотою своею прекрасная земля, И ждали все. Тихо разгорался тихий свет, светлело утро обещанной Радости, ждали все. И вот огромное белое облако, предножие трона Небесного, серебряный стяг, встало недвижимо посреди Небесной синевы. И знали все, что это не простое облако, Не скучение сырых и холодных паров, А нечто особенное, предназначенное для украшения. Было оно огромно и светозарно. Чудесно были очерчены его округлые, Светящиеся края, и весь образ его был несказанно Прекрасен. И взыграла красотой небесная синева, Его державшая, и стояло оно недвижимо, Серебряный стяг, предножие трона небесного. Так от себя послал Господь украшение на радость и Развлечение в сурм ожидающих. И ждали все. И тихо разгорался тихий свет, светлело утро Обещанной радости. И вот уже приблизилось оно, сейчас наступит. И насторожились громы, тихо шевельнули громоносной Пастью своею, подумали про себя: "Осанна!" И вот разверзлись небеса. И здесь кончилось человеческое. И мертвые Восстали.