Неизвестный солдат. Глава 20

Глава двадцатая. "Видали его? Воронов обращался к инженеру Виктору Борисовичу. Вернулся. Не взяли тебя на шоколадную фабрику?" "Не взяли". "Я знал, что ты вернешься, Сказал Воронов, потому что ты в душе своей бродяга, Хиппи. Вот ты кто". И когда он произнес хиппи, растягивая его и Смакуя, я окончательно убедился, Что я снова на своем дорожном участке. В Советском Союзе есть, наверное, Только один дорожно-строительный участок, Где его начальник, заметьте, инженер, Произносит слова, значение которых плохо понимает. Хиппи. "А куда бродяге идти? Продолжал Воронов. Дорогу строить вот куда". "Это не совсем так", возразил я сдержанно, Не хотел спорить. Однако Воронова не интересовало, Хочу я спорить или не хочу. Есть повод поучить меня. Вот он и поучает. "А меня судьба назначила руководить вами, Бродягами, продолжал он. И это совсем непросто. Я прощаю тебе первое дезертирство, Второго не прощу. Если уж ты хиппи, то проявляй сознательность, Потому что здесь производство. Понял? Про-из-вод-ство. А теперь иди, приступай к работе". Я пошел и приступил к работе. Механик Сидоров и ремонтники встретили меня так, Будто ничего не случилось. Возможно, даже не знали, что я уезжал в Москву. Думали, околачиваюсь где-нибудь на участке. Некоторые изменения произошли в моем вагончике. Андрей купил курс русской истории Ключевского в пяти Томах и теперь изучал историю не по романам, А по первоисточникам. У Маврина физиономия была цела. Юра приобрел новый японский транзистор Сильвер, Но ходил мрачный. Поссорился с Людой. Если среди нас и были бродяги, Как утверждал Воронов, то это Люда. Ее родители жили в Сочи, но она уехала оттуда, Когда ей было шестнадцать лет. Сейчас ей девятнадцать. Все едут в Сочи, все стремятся туда, А она удрала оттуда. Мне уже попадались вот такие бродячие девчонки. Все они, как правило, с юга: из Сочи, Из Ялты, из Сухуми. Такая Люда с детства видит людей, Ведущих курортный, то есть праздный образ жизни. Не работают, днем валяются на пляже, Вечерами веселятся в ресторанах, На них модные костюмы, платья, Украшения. И Люде кажется, что в Москве все сплошные Курортники. Она не понимает, что перед ней такие же Простые люди, как ее отец и мать, Как она сама, только на отдыхе. И если ее родители поедут в отпуск куда-нибудь на Рижское взморье, то тамошним девчонкам и мальчишкам Тоже будут казаться бездельниками. Ничего этого в свои шестнадцать лет Люда не Понимала. Перед ней были шикарно одетые и праздно Живущие люди. Ей хотелось такой же жизни, хотелось Москвы, Столицы, модных тряпок, тем более что была Смазливенькая. И вот уехала в Москву. Как, каким образом? Одна или не одна, я не знаю. Она мне не рассказывала. И не знаю, рассказывала ли вообще кому-нибудь. Может быть, как большинство таких красоток, Надеялась стать киноактрисой и околачивалась Проходной Мосфильма или студии имени Горького, Или пыталась поступить в театральное училище, Или выйти замуж за престарелого академика. Не знаю. Только ни киноактрисой, Ни студенткой театрального училища, Ни женою академика не стала. В Москве не прописалась. Очутилась на дорожно-строительном участке в Вагончике в должности нормировщицы. Среди наших простых рабочих женщин она выглядела как Белая ворона в своей мини-юбке, я думаю, Единственной, в своем мини-плаще, Я думаю, зимой он заменял ей шубу, В двух кофточках. Одну она надевала утром на работу, другую вечером, Когда мы сидели под шатром в столовой. Наши кадровые работницы, жившие в вагончиках, К примеру, та же Мария Лаврентьевна, имели где-то Свой дом, семью, получали письма, Сами писали, посылали деньги. Люда писем не получала. Сама, наверное, никому тоже не писала, А денег уж наверняка не посылала. У нее их не было. Она была перекати-поле, вот кем она была. Я никогда не думал, что ей всего девятнадцать лет. Думал, года двадцать три, двадцать четыре. И хоть здорово поколотила ее жизнь, Била и трепала ее, но, видно, уж такова ее Натура. Она не могла сидеть на одном месте и Собиралась уехать. А Юра не хотел, Чтобы она уезжала. Ходил сам не свой, мрачный, злой. Объявил, что не отпустит Люду. По какому праву? Не отпустит и все. Пусть попробует уехать, пусть только попробует. Я не знаю, что скрывалось за этой угрозой. Убьет он ее, что ли? Мне казалась странной такая примитивность нравов. А если Люда его разлюбила? Она же свободный человек. Мне нравится Наташа, а я ей нет. Я отошел в сторону и все. Так и он должен сделать, отойти в сторону. Но ребята в вагончике были другого мнения. "Выходит, зазря он все это ей покупал, Говорил Маврин. И туфли, и кофточки, И плащ купил. Ведь на ней ни черта не Было. Я помню, как она к нам приехала, А теперь смывается". Я был поражен такой логикой, таким ходом мыслей, Такой моралью. Выходит, он ее купил навечно? Она его собственность? Странная философия. "Ничего странного нет, возражал Маврин. Если ты не собираешься с человеком жить, Тогда и не принимай от него ничего. Это ведь не коробка шоколадного набора. Коробка шоколадного набора это для знакомства. Ну, еще духи "Красная Москва". Но уж если он ее одевает, обувает, Значит, сам понимаешь". "А если она ему отдаст его барахло?" Сказал я. "А зачем оно ему? Возразил Маврин. Продавать, другой дарить? Не в барахле дело, а в том, что брала. Это все равно что жена". "Почему бы им не жениться?" Подхватил я. "Легко сказать жениться, Заметил Андрей. А где жить? Думаешь, им Воронов даст отдельный вагончик?" "Но ведь у нее где-то есть дом и у Него есть дом. И