Неизвестный солдат. Глава 15

Глава пятнадцатая. Как бы далеко ты ни заехал, в какую бы Глушь ни забивался, когда возвращаешься домой, У тебя щемит сердце. Эти покинутые осенние дачные платформы, Одинокие пассажиры, отворачивающие лицо от ветра и От мчащегося мимо поезда дальнего следования. Закрытые до следующего лета привокзальные ларьки, Пустые пионерские лагеря, дальние контуры Москвы, Ее высотные здания, улица твоего детства, Отчий дом. Возвращение блудного сына, черт возьми! Ни слова о моей попытке жить самостоятельно, Работать на неизвестной дальней дороге. Ни намека, ни тени насмешки, никаких разговоров об Этом. Мама целовала меня и обнимала. Я не отстранялся. Этот знакомый запах ее кофточки, Духов. Ее крашеные волосы выглядели трогательно. Это ее слабость. Ну что же, она женщина, хочет выглядеть помоложе, Естественно, в ее возрасте. Только черствая душа может этого не понимать. Отец при галстуке, как на приеме, И это тоже трогательно. Он никогда дома не ходил в галстуке, Даже при гостях. На моей кровати лежал новый Шерстяной тренировочный костюм, такой, В каких выступали наши олимпийцы. И был праздничный обед: бульон, Пирожок с капустой, цыплята табака из кулинарии и Апельсины, и ананас как громадная сосновая шишка, И бутылка Цинандали. За столом никаких служебных дел, никаких Криптюковых. Разговор шел о дедушке, о Корюкове, О Поронске. Это уже мама, она интересуется стариной И собирается съездить в Поронск. И хотя вслед за Поронском возник разговор о дороге, Которую я строил, но не о том, Почему и зачем я пошел ее строить и почему Ушел оттуда, а о новых современных дорожных Механизмах, о стоимости погонного километра дорог с Твердым покрытием. Оказывается, один километр стоит чуть ли не сто Тысяч рублей. И о прочих технических проблемах. Папа так напирал на технические проблемы, Что я понял: готовит мне что-то техническое. Возможно, завод, где работает сам. После обеда мы смотрели футбол. Выиграла "Торпеда". Мы были его болельщиками, и вечер закончился Прекрасно. Я принял душ и улегся в постель, Свою постель, привычную, удобную, На свои простыни и наволочки, свежие, Холодноватые, твердые, накрахмаленные, Под такой же свежий накрахмаленный пододеяльник. Это не вагончик, не пахнет сырой одеждой, Грязной обувью, открытыми рыбными консервами. Комфорт. С мыслью о комфорте я и уснул. С мыслью о комфорте я и проснулся. Нет, это не вагончик, где ночью входят и выходят Люди, одни на дежурство, другие с дежурства, Где одному хочется спать, другому читать, А третьему слушать транзистор. В квартире было тихо. Папа с мамой ушли на работу. На кухне под салфеткой меня ожидал завтрак. И уж, конечно, не такой, как в участковой столовой Под шатром, хотя там шеф-повар из самой Риги. Корюков. Он отодвинулся далеко-далеко. Я был там давным-давно. Теперь я дома, в родной стихии. То было случайное, блажь какая-то. Все, кончено. Впрочем, не кончено. Я должен повидать Стручкова. Обещал дедушке все узнать и написать. Бедный дедушка! Мысль о нем терзала мое сердце. Он провожал меня точно так же, как и встречал, На той же бричке и на той же лошаденке. Бричка и лошадка были ни к чему. Вещей у меня не прибавилось. Тот же рюкзак. На дедушке был тот же вытертый Темный костюм с брюками, заправленными в сапоги. И он так же улыбался мне и гладил по Голове, хотя я поступил как свинья уехал. Когда я раньше приезжал в Корюков, мне казалось, Что дедушка смотрит на мир хотя и благожелательно, Но немного со стороны. Единственное, чем он серьезно, как мне казалось, Увлекался, это работа в общественном совете конного Завода, составленном из таких же ветеранов Производства, как и он. Но теперь я понимал, что главным в дедушкиной жизни Было другое: именно пенсии, пособия, Устройство в больницу, ясли, детский сад, Дела в суде, похороны одиноких, Тонкие нити жизни, но на них держались человеческие Судьбы. Они сходились к дедушке, Хотя он не был ни начальником, Ни депутатом, ни генералом в отставке. Просто он был уважаемый человек в городе. Наверное, в каждом городишке есть такой уважаемый Человек. В Корюкове им был мой дедушка. И когда я уезжал, дедушка попросил меня зайти к Стручкову. Я занимался в Корюкове делом неизвестного Солдата. Теперь я уехал и перестал им заниматься. Но нить не должна была порваться. Впрочем, я и сам этим интересовался. Кто все-таки неизвестный солдат? Кто из пяти разгромил штаб? Какова судьба остальных? Фотография у меня. Не отдал ее Наташе, она нужна мне для Стручкова. В Москве несколько министерств строительства: Жилищного, транспортного, промышленного, Сельского, монтажных и специальных работ и так Далее. В каком из них найти Стручкова, Мне сказали сразу. Но в этой легкости и скрывалась трудность. Стручкова знали, потому что он заместитель министра. Узнать о нем было легко, попасть к нему трудно. В просторном вестибюле у двери стояла толстая Вахтерша с казенным выражением лица. Мимо нее, предъявляя пропуска, Проходили деловые люди с портфелями, Папками, свернутыми в рулон чертежами. Я подошел к окошечку, просунул голову в узкое Отверстие и попросил дать мне пропуск к товарищу Стручкову. "Позвоните 28-32", ответила мне женщина За окошечком. В этих узких окошечках есть что-то Унизительное. Надо изгибаться в три погибели, Чтобы увидеть лицо сидящего там человека. Я набрал номер и услышал в ответ молодой женский Голос, по-видимому, секретарши Стручкова. Я назвал свою фамилию и попросил дать пропуск. "Вы откуда?" спросила секретарша. "Из Корюкова". "Откуда-откуда?" Слово "Корюков" ничего ей не говорило. Она понятия не имела, что такое Корюков. "По какому делу?" "Тут по одному". "Товарищ, говорите конкретно". "Конкретно. Мне нужно к товарищу Стручкову". "Товарищ Стручков принимает по средам". "Но сегодня как раз среда". "На сегодня запись кончена. Записываю вас на следующую среду. Не задерживайте меня, товарищ. Ваша фамилия?" "Крашенинников". "Крашенинников", повторила секретарша, Записывая мою фамилию. "Двадцать четвертого, 10 часов утра пропуск будет в Проходной", и положила трубку. Из министерства я по Сретенке вышел на площадь Дзержинского к магазину "Детский мир", Куда ездил раньше с мамой, потом один, Потом перестал ездить. По проспекту Маркса спустился вниз, Дошел до "Метрополя", постоял у витрин "Интуриста", Почитал рекламы международных авиалиний. Иностранные туристы и их машины выглядели довольно Живописно. Я люблю центр Москвы, Его оживление, толпу людей, текущую к ГУМу, К Мосторгу, к театральным кассам, К метро, к гостиницам. В Александровском саду горел вечный огонь на могиле Неизвестного солдата, лежали на мраморе букетики Цветов. На плите было высечено: "Имя твое неизвестно, подвиг твой бессмертен". Подходили люди, клали цветы, стояли, Потом уходили. Приходили другие, Тоже клали цветы, тоже стояли. Я подумал о том, другом, который лежит на холмике У дороги возле города Корюкова, Безвестно погибший и безвестно похороненный нами без Почестей и оркестра. Опять зарастет травой его могила. Не будет на ней ни цветов, ни надписей. А ведь он такой же, как этот. Оба они неизвестные солдаты. Нет, черт возьми, у Стручкова должно найтись для Него время. Будь он не только заместителем министра, Будь он самим министром, даже премьер-министром. Я вернулся в вестибюль и снова позвонил по 28-32. "Товарищ, послышался в трубке знакомый голос Секретарши, я вам сказала: вы записаны на двадцать Четвертое, 10 часов утра". "Но у меня очень срочное дело". "Какое дело? Вы даже не можете его объяснить. Доложите товарищу Стручкову". "По делу ПРБ-96. Он знает". Она переспросила: "ПРБ-96?" "Да, ПРБ-96". "И он знает?" "Да, очень хорошо знает". "Подождите". Я ждал довольно долго. Потом в трубке зашуршало, и секретарша сказала: "Соединяю вас с Ростиславом Корнеевичем". Мужской начальнический голос произнес: "Я слушаю". "Товарищ Стручков, Сказал я, я по поводу неизвестного солдата". "Какого неизвестного солдата?" "Из ПРБ-96". "Да? Из ПРБ? Как ваша фамилия?" "Крашенинников". "Крашенинников... Что-то не помню. Вы там служили или родственник?" "Родственник". "И у вас срочное дело?" "Очень срочное. Я завтра уезжаю". Он некоторое время молчал, потом, Видно, по другому телефону сказал: "Выпишите ему Пропуск".