Неизвестный солдат. Глава 35

Глава тридцать пятая. Взрыв машины потряс сарай, осветил его полыхающим Пламенем. Но Краюшкин успел услышать перед взрывом Короткие автоматные очереди и понял: Бокарёв. Он подполз к щели, отодвинул дощечку, Увидел горящую машину и тела убитых. Наверно, среди них было и тело Бокарёва, А может, успел уйти. Только вряд ли. Из домов выскакивали немцы, кидались к машинам, Угоняли, чтобы уберечь от осколков, От детонации. Другие тушили пожар, Третьи подбирали раненых и убитых. Улицу оцепили. На других улицах выстраивались команды. Подняли гарнизон по тревоге, привели в боевую Готовность. И в его, Краюшкина, Доме тоже поднялись. Офицер побежал в штаб, а шофёр выгнал машину со Двора на Штабную улицу и держал ее на газу. Суматоха продолжалась всю ночь. Только к утру немного утихомирились. Пожар потушили, машины вывели за город, Усилили наряды, посты и караулы. Заперли все входы и выходы в город и из Города, оцепили вкруговую, прочесали, Обыскали все дома. Но Штабную улицу просмотрели так, Для формы. Забежали во двор, заглянули в сарай. Немец-шофёр им что-то сказал, видно, Успокоил. Они и ушли. К вечеру все угомонилось. Осталась усиленная охрана, посты, Караулы, патрули. С улиц убрали штабные машины, а грузовые вывели за Город. Теперь Краюшкин в полной мере оценил кастрюлю с Водой, принесенную Бокарёвым. Хотя по этой кастрюле и могли его накрыть, Но, видно, в суматохе не заметили ее пропажи, Не искали, и она стояла на сеновале рядом с Краюшкиным, и он изредка пил, чтобы поддержать силы. Еды у него не было никакой уже второй день, Да и до этого была полбуханка хлеба на двоих. Но он терпел. Видел транспорты идут вперед, Значит, немцы продвигаются, и штаб здесь долго не Задержится. Ожидания его сбылись на следующее утро, Пятое утро с того дня, как он с Бокарёвым Спрятался на сеновале. Штаб поднялся рано, снялся быстро. Видно, все было расписано у немцев накануне. Но на смену уезжающим машинам появились другие, И к полудню улицу занял новый штаб, Еще крупнее первого. Больше было здесь Хорьхов, Опелей, Адмиралов и Мерседесов. Опять по улице сновали денщики и ординарцы, Перетаскивали в дома офицерские чемоданы. Связисты тянули связь. Кто обосновался в его доме, Краюшкин не видел. Никто во двор не выходил. Опять денщики носили судки с обедами, И в штаб входили офицеры с папками, С портфелями, с бумагами. Штаб работал, будто он был здесь и раньше. А уйдет этот штаб придет другой. И когда этому будет конец, неизвестно. К вечеру Краюшкин услышал необычный и непривычный Шум, окрики и команды. Он подполз к щели. По улице вели колонну русских пленных. Они шли по четыре в ряд, заросшие, Изможденные, хмурые. Некоторые опирались на плечи товарищей. Впереди, с боков и сзади шагали немецкие Автоматчики. Из штаба вышел генерал, Вышли офицеры, и солдаты, и денщики, Здоровые, упитанные, розовощекие. Все вышли посмотреть на пленных. Был тот короткий предвечерний час, Когда дневная работа в штабе кончилась, А вечерняя еще не началась. Можно побыть немного на теплой улице, Окрашенной лучами заходящего солнца. И есть повод зрелище прогоняемых по улице пленных. Краюшкин натянул на себя шинель, Разложил по карманам гранаты, допил воду из Кастрюли, спрятал под полой автомат. Потом спустился во двор, открыл калитку и пошел по Штабной улице. Колонна двигалась далеко впереди него. Она была уже возле шлагбаума, а он, Краюшкин, шел посредине улицы, Обросший, худой, помятый, похожий на пленных, Которых гонят впереди. И немцы приняли его за пленного, Отставшего от колонны. Их обмануло то, как спокойно, уверенно, На глазах у всех шел он по улице. "Алло, рус!" окликнули его, но Краюшкин не ответил, Не оглянулся. Шел как оглушенный. Генерал что-то сказал рядом стоящему офицеру. Тот направился к Краюшкину, но не дошел. Первую гранату Краюшкин метнул налево, В генерала, вторую направо, в немцев, Стоящих у машин. Упал генерал, упали офицеры и солдаты. Другие бросились за угол дома, за машины. Краюшкин шел посредине улицы и бросал гранаты Направо, налево. Одна, другая, третья. Шел, освещенный багрянцем заката, И бросал по сторонам гранаты, неуязвимый для пуль, Точно заговоренный символ несгибаемой и непокоренной Страны. И наконец упал. И тогда немцы побежали к нему. Он приподнялся и дал по ним последнюю очередь из Автомата и приник к земле, убитый, Не видя уже никого: ни пленных, Бегущих в лес, ни немцев, стреляющих по нему, По мертвому, ни солнца, оно склонилось совсем низко, Почти к самому горизонту, ни дубов. Их длинные тени пересекли улицу, Где нашел свою смерть Краюшкин.