Неизвестный солдат. Глава 29

Глава двадцать девятая. На работу я еще ездил, но в вагончике больше Не жил. Ночевал у дедушки. Я не боялся Юры. Думаю, наоборот, он меня боялся. Но я не могу жить в одном вагончике с Человеком, с которым не разговариваю. Это вообще тягостно жить с человеком, С которым не разговариваешь. Есть семьи, где люди по году не разговаривают, Живут вместе, едят за одним столом, Вместе смотрят телевизор. А вот представьте себе, не разговаривают! Объясняются через третьих лиц или посредством Записок. У нас дома этого никогда не было. Поспорили, поконфликтовали, даже поссорились, Но не разговаривать. Глупо. Тогда надо разъезжаться. Я так и сделал. Кое-какое мое барахлишко еще было В вагончике, а я опять каждый день ездил в Город и из города, жил у дедушки. Тем более что после устроенной Вороновым публичной Выволочки, после того, как я обнаружил общую к себе Враждебность, мне стало что-то неуютно на участке. Придется, видно, сматывать удочки. О том, что Юра схлопотал от меня, никто не Знал. Я никому не рассказывал. Юра тем более. Андрей тоже помалкивал. О таких вещах здесь трепа не бывает. Ребята выдержанные. Даже Маврин ничего не знал. Одна только Люда о чем-то догадывалась. Вопросительно смотрела на меня, Ждала, что я ей расскажу, но я делал вид, Что не замечаю ее взглядов. Если так интересуется, пусть узнает у своего Юрочки. В конце концов она не выдержала и спросила сама. Она приехала к нам в мастерскую оформлять наряды. Все ремонтники были на трассе, даже сварщик со своим Аппаратом уехал. Только я один колбасился вокруг Переднего моста к самосвалу. Люда уселась на табурет, прикрыв его, По моему совету, газетой. Некоторое время смотрела, как я работаю. Потом спросила: "Сережа, Из-за чего вы подрались с Юрой?" Берет на пушку, на понт берет. Делает вид, что знает, а на самом деле ничего Не знает, только догадывается. Если я поймаюсь, то окажусь источником информации, То есть сплетником. "Когда это было?" спросил я. "Сережа, не притворяйся, я знаю". "А знаешь, зачем спрашиваешь?" "Хочу услышать об этом от тебя". "А от кого еще слыхала?" "Слыхала", объявила она таким тоном, Будто действительно слыхала, но не может сказать от Кого. Люда, в общем, ничего девка, артельная, Нашего табора, как здесь говорят, Добрая, широкая. Когда у нее что есть, ничего не жалеет, Всем поделится. Только редко у нее что бывает. Но она поверхностна, легкомысленна и лжива. Лжива не для какой-то выгоды, а просто так, По натуре, безо всякой цели. Не себе на пользу, а себе во вред. Такая эксцентричная, экзальтированная особа, Фантазерка. И сейчас она по своему обыкновению Нахально врала, будто кто-то что ей говорил. Никто ей ничего не говорил. Ничего ты не слыхала и не могла слыхать. Никакой драки не было и быть не могло. "А почему вы не разговариваете?" Опять. "Из чего ты заключила?" "Вижу. И ты перестал с нами обедать". "Живу в городе и обедаю в городе". Когда-то я был лопухом, меня разыгрывали, И я попадал глупое положение. Но сейчас нет, извините. Я научился взвешивать свои слова. Ничего она у меня не выпытает. Пусть не старается. Она сидела в нашем тесном сарайчике среди Разобранных машин и агрегатов, среди железок и Тряпок на грязном табурете, который, Если бы не я, даже не покрыла бы газетой. И ее мини-юбка, и мини-плащ, и модные туфли казались Здесь жалкими. Я заметил на ее шикарном плаще пятна. Каблуки были стоптаны, петли у чулок спущены. Все это, повторяю, выглядело жалким. И сама она выглядела жалкой. Несчастная девчонка без семьи, Без дома. Перекати-поле. "Чего домой не едешь?" Спросил я, продолжая возиться с мостом. Она не ожидала такого вопроса. Он застал ее врасплох, и молчала. "У тебя кто родители?" Она хмуро и нехотя ответила: "Мой отец полковник милиции". Штука! А я-то думал, что у нее отец слесарь, А мать медсестра. А ее отец полковник, да еще милиции. Наверное, от него и забилась к нам на участок, Чтобы он не мог разыскать ее. Впрочем, возможно, и не прячется. "Братья и сестры есть?" "Нет, единственная дочь. Хочется... иногда". "Почему не едешь?" Она молчала. "Юрку боишься?" Она презрительно передернула Плечиками. "Юрка? Захочу поедет за мной на край света". "Отца боишься? Он у тебя злой?" "Нет, ничего". "Стыдно возвращаться?" "Угу". Она посмотрела наконец мне в глаза Затравленным и несчастным взглядом. Ну и глупо! Люда ушла. Советуя ей уехать домой, я действовал против Интересов Юры. Если Юра узнает, То решит, что я делал это нарочно, Ему в отместку. Андрей и Маврин расценят как Нетоварищеский поступок. Но мне наплевать, что подумает Юра, что скажут Ребята. Мне ужасно жаль Люду. Такая она неприкаянная и при всей своей вызывающей Внешности беззащитная. Вернулся с трассы механик Сидоров, Помог мне закончить мост. Он переходил от одного дела к другому без перекура Свидетельство наивысшей работоспособности. Другие подгадывали окончание дела к концу смены, В крайнем случае к обеденному перерыву, А потом уже брались за новое. Ну уж это завтра или это после обеда. Если задание было очень срочным, Сначала перекуривали. Перекурим это дело. И тогда только приступали. Сидоров никогда ничего не откладывал ни на завтра, Ни на после обеда, ни на после перекура. Начинал новую работу так, будто продолжал старую. Собственно говоря, историю с неизвестным солдатом Затеял именно Сидоров. Он остановил Андрея, не дал срезать холмик, Потребовал у Воронова разыскать хозяина могилы, Но удовлетворился тем, что могилу перенесли. Для него этот солдат существовал как безымянный. Могила была символом, памятью, Данью признательности, долгом, Который живые отдают безвременно погибшим. И он считал это достаточным. Он не упрекал меня за то, что я ездил К Краюшкиным, не отговаривал, когда я намекнул, Что придется слетать в Бокари. Он не отговаривал меня, но и не уговаривал. Могила перенесена, сохранена. Остальному он не придавал значения. Он не придавал особенного значения и тому, Что я вообще уйду с участка. Уйду я, придет другой. Он мне помогал, показывал, учил. Будет учить другого. Может быть, в этом и была своя мудрость. Что изменилось в жизни Краюшкиных от того, Что нашлась могила их отца и деда? Что изменилось в них самих? Ровным счетом ничего. Прибавилось душевное неудобство за то, Что они сами не разыскали могилы. А потом оно прошло. Утешили себя тем, что такой розыск им не под Силу, и он действительно им не под силу. И если мы напишем здесь «Краюшкин П. И.», то сын, может быть, приедет один раз и Больше ездить не будет. Могила останется сама по себе. Будут за ней присматривать пионеры и школьники. Для них фамилия Краюшкин ничего не говорит. Если бы было написано «Неизвестный солдат», То это было бы романтичнее, давало бы пищу Воображению и фантазии, утешило бы других матерей. Возможно, здесь их сын. Для чего же и для кого я ищу? Для кого и для чего стараюсь? Зачем влез в дело, которое ничего, Кроме неприятностей, мне не доставляет? Сколько раз я уже зарекался не ввязываться ни в Какие истории, не высовываться. Нет, я опять высовываюсь. Зачем? Что мною руководит, кроме простого Детективного интереса? Ведь я уже не мальчик. Конечно, не мальчик. И все доказательства, которые сейчас привожу, Правильны и логичны. И все же я не брошу этого дела, Доведу его до конца. Почему? Может быть, меня раздражает бурная деятельность Молодого Агапова. Он на всех углах твердит, что неизвестный солдат это Старшина Бокарев, собирает материалы о его жизни и Подвиге. Словом, шумит, шумит, Шумит. А ведь неизвестный солдат вовсе не Бокарев. Девяносто из ста за то, что это Краюшкин. Хочется осадить очкарика, поставить его на свое Место. Но не это главное. Слишком много сил и времени потрачено, Слишком много усилий сделано. Осталась самая малость. Все уже почти ясно. Жаль бросать. И стыдно перед дедушкой. Он говорил об этом только тогда, когда я сам Заговаривал. Однако я чувствовал его интерес не только к солдату, Но и к самому тому факту, что я этим Занимаюсь. Он это одобрял и был бы разочарован, Если бы я бросил. Хотя и с огорчением он Примирился с тем, что я уйду с участка. Но если я брошу дело неизвестного солдата, Он мне не простит. «С начальством поругался дело Обычное, с товарищем подрался тоже исправимо», Сказал дедушка. «Но если сердце не лежит, Значит, не судьба». «Я там больше работать не могу», твердо объявил я. «Не можешь, значит, не можешь. Найдешь другое место. А что касается солдата, то игрушечная картонка Серьезное доказательство в пользу Краюшкина. И кисет как будто говорит за него, А свидетели склоняются больше к старшине. Так что окончательных данных нет. Но есть еще одно». Дедушка посмотрел на меня, потом значительно Произнес: «У Бокарева мать живая». Смысл этой фразы дошел до меня гораздо позже, А тогда я сказал: «Краюшкин! Не вызывает сомнений. Но чтобы убедиться окончательно, Надо ехать в Бокари». «Конец немалый», заметил дедушка. «Поездом до Москвы, самолетом до Красноярска, А там, наверное, тоже самолетом до Бокарей». «И обратно», напомнил дедушка. «Я там не собираюсь оставаться». «И во что это должно обойтись?» Я назвал цифру. Что-то около двухсот рублей. «Где ты собираешься их взять?» «Пятьдесят рублей получу в расчет, остальные достану В Москве». «В банке?» «У меня есть одна вещица». «Остальные деньги я тебе дам», Сказал дедушка.