Starlings60K E

Семь зрачков в криках моих спрятали песни старой Женщины, которые вглядывались в идеально гладкую Поверхность детского бреда. Только ты знаешь, как мне было, потому что тебя Нет. Ты была или нет? Была или нет? Бывает или метр вглубь удары красного Всё сжечь, всё сжечь. Тут дома какие-то. Смотри, как бывает, как сам всюду Приводишь. Узнал, повесил, позвал всех, Просил. Можно до последней текущей слюны выйти. Я помню фары глаз машины, твою злую истеричность. Никогда не пиши одинаково. Все в начале скучаете. Мы проваливались ногами в облака. Я самый плохой проводник. Смешно. Сам виноват. Нужно было идти дальше. Но ты помнишь, там цифры были в обратном порядке, И получается, всё случилось бы только раньше. В этом месте мне становится мерзко. Как здорово все умеют молчать. И это не касается никого. Все сами разберутся. И правильно это. Странная жизнь. Все в глаза смотрят. Это самые холодные подвалы желания убить. И я не хочу писать. Важно всегда понимать до конца. У меня изнутри теперь стёкла глаз битые. Тресканая вечность, отпечатки твоих зубов на костях, Эхо баклажановых криков, птицы, кошки и рыбы. Видишь, всегда сам виноват. Да и не было тогда ничего. Откуда взялось? Омар и Скамла у нас потрескавшимися Губами за руки. Вот теперь не выйдет. Зато их двое в соседней комнате шепчутся, И мне радостно смотреть, как они вместе завтра Совсем уедут. Надавали мячей в дорогу, а мама дала плохой нож. Он неудобно открывается, но узкий. В ногах дохлые красные зайцы. Запинаюсь. Я повыбрасывал столько маленьких бутылок Оранжевых этикеток. Мне горько во рту. Малое количество подарков ничего не оставило. Значит, и не было. Поражало всегда, как умирает Светлое всё. Такой самый специальный рубильник в Чёрных твоих странах. Зрачковый голос охлаждён до Промороженного насквозь мяса. Я такой хитрый, что умею обманывать себя. Беги в другие норы. Здесь совсем другие звери. Удачи поисках твоего пустого ничто. Кажется, когда мы увидимся в следующий раз, Я буду совсем другим. Да и ты. Бывает же, расходятся швы на обоях, Расходятся передние верхние зубы, расходятся Лыжники, морщины, тазовые кости, люди. Когда ты поймёшь, что множество строк палиндромы, Которых уже не будет, что начинка из солнечных Зайцев, когда ты поймёшь, что это тебя не касается, Почувствуешь свежий воздух, уже не будет путей для Отступа и твой настоящий голос. Момент в начале, где я иду лишний. Глядя на эти парафиновые лица, увенчанные обрюзгшими Телами, мне хотелось никогда не родиться. Болеть за Динамо Минска охота крепкая. Скворцы. Шестьдесят семь тысяч изображений. Уродства нет, уродства нет, уродства нет. Только изменчивые вкусы находят человеку форму тел. Действующий провал. Я жду на перекрёстке, но зелёный не загорается. Женщина, больная булимией, не выдерживает, Срывается на белые шарфы пешеходной. Знаю, всё пропало, так и не начинаясь. Танцующие ножницы уже в тебе. Спальный район обнимает осень. Она стоит на рабочем столе. Она стоит на рабочем столе. Я постоянно что-то придумываю, даже когда нет. Канцтовары показывают, как маленьким всем радостно, Потому что много, но поодиночке никак. Пустые на вкус, как жёлуди. Когда в последний раз ты садился писать под светом Настольной лампы? И что бы я ни сказал, Куда бы ни захотел, ты давно была там, Ты давно Давлатом. Я так часто слышал эти слова, что уже не Верю в их ткань. Разбираю по буквам, Собираю из них другие, более странные по содержанию. В магазине прикидываюсь немым, пытаясь связать Чувство голода с жаждой писать. Стою на табурете чужой ногой на нижней стенке едва Заметная надпись: «Никогда не возвращайся домой».