Фаворит. Том 1. 02

Глава вторая. Политическая прелюдия. Россия так и оставалась только сном. Девочка уже догадывалась о той жалкой роли, Какая предназначалась ей в истории, Быть супругой мелкого немецкого князька, Который по утрам станет гонять по плацу свою армию В пятнадцать-двадцать солдат при двух доморощенных Генералах. А унылые вечера ее будут посвящены вязанию чулок в Кругу скучнейших фрейлин. Для этого Не слишком и учили. Немножко танцев, чуточку морали с религией. Феке не утомляли и грамматикой. На уроках учитель рисовал буковки карандашом, А девочка была обязана обвести их чернилами. От отца никакой ласки, от матери придирки Одергивания, пощечины, всегда торопливые, Сделанные наспех и потому вдвойне обидные для Детского самолюбия. Время от времени мать внушала девочке, Что она никому не нужна, Что ее стыдно показать приличным людям, Что чулок на нее не напастись. И наконец, она выпаливала самое ужасное: "Боже, до чего вы уродливы! Как я, волшебное создание, рожденное для амурных Упоений, могла произвести такое чудовище?" Однажды начались сборы в Голштинский Эйтен, Куда свою сестру вместе с дочерью пригласил епископ Адольф Любекский, чтобы ангальтские родственники Полюбовались на его воспитанника, Герцога Карла Петра Ульриха. Садясь в карету, мать предупредила: "Феке, В Эйтене вы должны служить образцом поведения. И прошу не объедаться за столом". Эйтен был резиденцией епископа. Тут росли дивные тюльпаны, было много красивых Дорожек, шлагбаумов и будок с часовыми. А когда принцесса с дочерью выходили из кареты, Барабанщики пробили им встречную дробь, И мать зарделась от гордости. "Какие бесподобные почести нам оказывают! Восхитилась она. Подумать только, Сразу пять барабанов". "И еще скрипка", добавила Феке. "Где вы увидели скрипача?" "А вон в окне", показала девочка. В окне молочного павильона стоял худосочный Подросток, держа скрипицу. На подоконнике лежала морда большой собаки, Глядевшей на приезжих с печалью в глазах. Мать больно ущипнула дочь. "Скорее кланяйтесь. Это герцог Голштинии, мой племянник и ваш троюродный Брат. А его мать, Анна Петровна, Как раз и была дочерью русского императора Петра Первого". Феке взялась за пышные бока платья и, Чуть поддернув их повыше, учинила перед кузеном Церемонные приседания, на что собака в окне Павильона отсалютовала ей троекратным взлаем. Феке не знала, Да и откуда ей знать, что она раскланялась перед Своим будущим супругом, Которому суждено было войти в русскую историю под Именем императора Петра Третьего. До германских княжеств уже дошли слухи о болезни Анны Иоанны, А в случае ее смерти престол России займет отпрыск Брауншвейгской династии. Голштинский дом трагически переживал это известие. Правда, в Эйтене еще не угасла робкая надежда на То, что цесаревна Елизавета Петровна, Если судьба ей улыбнется, может круто изменить Положение. Тогда вместо Брауншвейгцев к престолу Романовых Придвинется близкая им по крови династия Шлезвиг-Голштейн-Готторпская. За ужином епископ сказал: "Не будем создавать сладких иллюзий о России. Беда в том, что русские слишком ненавидят нас, Немцев". На другом конце стола, где сидел герцог Карл Петр Ульрих, послышался шум, и епископ Адольф стукнул Костяшками пальцев. "Неужели опять?" гортанно выкрикнул он. К нему подошел камер-юнкер Брюммер. "Опять, ваше святейшество, отвечал он могучим басом. Ваш племянник выпил уже два стакана вина, И стоило мне чуть отвернуться, как он вылакал все Мое бургундское". "Выставьте его вон", распорядился епископ. После ужина Феке случайно проследовала через Столовую, где застала своего голштинского кузена. Герцог торопливо бегал вокруг стола, Который еще не успели убрать лакеи, И алчно допивал вино, оставшееся в бокалах гостей. Увидев Феке, мальчик взял кузину за руку и сильно Дернул к себе. "Надеюсь, сударыня Вы, Говорил он, пошатываясь, вы сохраните благородство, Как и положено принцессе вашего славного дома. Иначе, Иначе Брюммер снова задаст мне трепку. Девочка искренне пожалела пьяного мальчика. Какой жестокий у вас воспитатель, Правда? Да, он бьет меня ежедневно, Зато я в отместку ему луплю бильярдным кием своего Лакея или собаку. Тут, Сказал Петр, кривя рот и гримасничая, Словно все сговорились уморить меня. Вы не поверите, принцесса, что до обеда я сижу На куске черствого хлеба. Но я вырасту, стану знаменитым, как Валленштейн, И этот Брюммер поплачет у меня, Когда я всыплю ему солдатских шпицрутенов. Феке, волнуясь, прибежала в комнату матери. Какой гадкий мальчик мой брат! Узкое лицо матери вытянулось еще больше. Вы не имеете права так скверно отзываться герцоге, Голова которого имеет право носить сразу три короны Галштинскую, шведскую и, и даже российскую. В голосе матери Феке уловила затаенную тоску. Это была тоска никудышной ангальтинки по чужому Земному величию, по громким титулам, По сверканию короны. Утром, гуляя с герцогом кузеном, Девочка спросила его, какую из трех корон предпочел Бы он иметь. Вы, конечно, мечтаете о российской? Сестрица, захохотал мальчик, я еще не сошел с ума, Чтобы царствовать в стране дураков, Попов и каторжников. Лучше моей Галштинии нет ничего на свете. Из Эйтена лошади понесли прямо в Берлин. Ангальтское семейство безропотно преклонялось перед Величием Пруссии, И мать не могла не навестить короля. Феке запомнила его резко очерченный силуэт, Точный жест, каким он бросил под локоть себе большую Треуголку. Фридрих Второй поцеловал принцессу мать в лоб, А маленькую Феке небрежно погладил по головке. Уже и выросла, Сказал он кратко, без эмоций. Униженно пресмыкаясь, мать выклянчивала чин Генерал-лейтенанта для мужа. Фридрих Второй сухо щелкнул дешевенькой табакеркой. Еще рано, Отказал он и, взмахнув тростью, Предложил спуститься в парк по зеленым террасам. Феке с матерью едва поспевали за маленьким Быстроногим человеком, а в ответ на дальнейшие Просьбы принцессы Фридрих Второй тростью указал на Девочку. Не делайте из нее Золушки. В будущем вашей дочери возможны самые невероятные Матримониальные вариации. Ваше величество, но я... А вы уже замужем, мадам, осадил ее король. Ночевать остановились в берлинском отеле, И мать, уложив Феке в постель, быстро и шумно Переодевалась. Поверх исподнего фрепона накинула распашной модест. В разрезе лифа расположила гирлянду пышных бантов. Туча пудры осыпала ее декольте в форме воинского Каре, а белизну шеи искусно оттеняла узкая черная Бархотка. В такие моменты, собираясь покинуть дом, Она всегда хорошела, добрея. Иоганна приклеила над губою мушку и, Мурлыча, повертелась перед зеркалом. Потом, глубоко задумавшись, она подвела у глаз Стрелки, и теперь это сочетание стрелок с мушкою Было негласным паролем для знатоков любви. Вы можете быть со мною дерзким. Громадное пенье не позволяло матери пройти через Дверь. Она встала бочком и проскочила с писком, Как мышь. Феке уснула и пробудилась ночью, Встревоженная чужим смехом за стеною. В длинной рубашке до пят девочка соскочила с Постели, тихо приоткрыла дверь в материнскую Спальню. Первое, что она увидела при лунном свете, Это длинный палаш драгунского офицера. Затем разглядела и остальное. Феке справедливо решила, что увиденное ею следует Скрывать от отца. А утром она заметила, что у матери появились лишние Деньги, И мать очень быстро промотала их на всякие мелочи, Против приобретения которых всегда так горячо Восставал скупой отец. А скоро наступили перемены. Сначала они казались случайными, потом закономерными И, наконец, обрели мощный европейский резонанс. Эти перемены касались лично ее маленькой и Отверженной в семье принцессы Феке. Анна Иоанна умерла. Престол России занял ее племянник Иоанн Антонович, Но в морозную ночь Цесаревна Елизавета, Поддержанная гвардией и мелким дворянством, Выбросила Брауншвейгскую династию из царского Дворца. Феке теперь часто заставала мать, перебирающую Газеты брюссельские, парижские, Гамбургские. Снова воскресли угасшие надежды Голштинцев. Да-да, уже сбываются пророчества Адама Олиария, и нашу бедную Голштинию ожидает великое и Славное будущее. Вскоре газеты сообщили, что герцог Голштинии Вытребован теткою в Россию для наследования Престола, и Фридрих Второй моментально отреагировал. Летом тысяча семьсот сорок второго года, Желая угодить русскому кабинету, Король произвел принца Христиана Ангальт-Цербстского В генерал-лейтенанты, назначив его губернатором Штеттина. Ликованию матери не было предела. Прочь из этих жалких комнатушек, В замок, в замок! Теперь за стулом Феке прислуживал лакей. Штопаных чулок она больше не носила. К обеду ей подавали громадный кубок вкусного пива. Отныне, уже не по легендам, девочка по доходам Семьи, по содержимому своей тарелки материально, Почти плотски ощутила щедрую благость, Исходящую от могущества великой России. Затем герцог Людвиг, родной дядя Феке, Призвал своего брата Христиана в соправители Цербста, И отец стал титуловаться герцогом. Резкий переход от ничтожества к величию отразился на Нервах матери, и она властно потребовала от мужа, Чтобы во время вкушения ею пищи играла на антресолях Музыка. Вы знаете, друг мой, доказывала она, Что я спокойно поедала все, что мне дают и Без музыки. Но зато теперь, когда я стала герцогиней, Мой светлейший организм не воспринимает супов без Нежного музыкального сопровождения их в желудок. Феке страдала. Она не выносила музыки ни дурной, Ни хорошей. Любая музыка казалась ей отвратительным Шумом. Голубыми, невинными глазками девочка Исподтишка шпионила за матерью, А потом перед зеркалами копировала ее ужимки, Обезьянничала. Никто и не заметил, как за декорациями зеленых Бускетов На фоне трельяжных интерьеров потихоньку складывался Характер будущей женщины, Все понимающей, все оценивающей, Уже готовой постоять за себя. Герцогине не могло прийти в голову, Что ее дочь, замурзанная и покорная, Уже давно объявила ей жестокую войну за первенство в Этом мире, и она будет вести борьбу до полной Капитуляции матери. Целый год герцогиня с дочерью провели в Берлине, Где Феке оформилась в подростка, Стала длинноногой, остроглазой вертуньей, Скорой в словах и решениях. Мать хотела сделать из дочери изящное манерное Существо вроде фарфоровой статуэтки, Под стать изысканным картинам Ватто. И даже за обеденным столом Феке держала ноги в Особых колодках, приучая их к третьей позиции для Начала жеманного менуэта. Главное в жизни хороший тон, внушали Феке. Целиком поглощенная тем, чтобы люди не забывали о ее Величии, мать не разглядела в дочери серьезных Физиологических перемен, Но они не остались без внимания прусского короля. Фридрих Второй вызвал к себе министра Подевильса. А ведь мы будем олухами, Если не используем привязанности Елизаветы к своим Германским родственникам. Сейчас русская императрица обшаривает закоулки Европы, собирая портреты для создания романовской Галереи. Я думаю, решил король, Что нам стоит пригласить глупца Пена. Был чудный мартовский день тысяча семьсот сорок Третьего года. Феке, сообщила мать дочери, лучший берлинский Живописец Антуан Пен будет писать ваш портрет. Я научу вас принять позу, исполненную внутреннего Достоинства и в то же время привлекательную для Взоров самых придирчивых мужчин. Герцогиня заломила руки, возведя глаза к потолку, На котором пухлые купидоны, сидя на спинах Дельфинов, трубили в раковины гимны радостной жизни. Король так добр, заключила мать, Прослезясь, что нам этот портрет не будет стоить Даже пфеннига. Прусская казна сама уплатит Живописцу. Портрет был вскоре написан. О, бездарная мазня, сказал король, Стуча тростью. Ладно, я не думаю, Чтобы Елизавета была знатоком живописной манеры, А принцесса Феке представлена здесь вполне Выразительно. Портрет намотали на палку, как боевое знамя, Которое будет развернуто во всю ширь перед Генеральным сражением. Королевский курьер доставил его на берега Невы, Где Елизавета, кокетливо прищурившись, Осмотрела свою дальнюю родственницу. "Ну что ж, Алеша", Сказала она своему фавориту Разумовскому, Гляди сам: ноги, руки на месте, Глаза и нос как у людей. Сгодится и такая нашему дурачку. В канун наступающего тысяча семьсот сорок четвертого Года вся ангальтская семья собралась в Цербсте, Где герцог Христиан, как добрый лютеранин, Пожелал украсить новогоднюю ночь возблагодарением Всевышнего за щедроты, которые столь бурно на него Излились. В эти дни ангальтцы уже были извещены, Что портрет Феке произвел на русскую императрицу Самое благоприятное впечатление. Первого января герцог Христиан, Сочтя, что одной порции молитв недостаточно, Снова деспотически увлек свое семейство в капеллу Цербстского замка. Опять заиграл орган, зашелестели в руках Молитвенники, Но с улицы вдруг послышался топот копыт, Заскрипели на ржавых петлях тяжкие двери храма, И в настороженной тишине, разом наступившей, Все невольно вздрогнули от грузных шагов. Цок, цок, цок стучали ботфорты по каменным плитам. Феке встала навытяжку. Это близился ее рок.