Simon Henriksson

В закоулках бесцветного города, обращенного в Серость и мрак, где на улицах вечного холода следов Человечества прах. Впопыхах я открою глаза свои, оторвав от асфальта Тело. Гора мыслей рухнет балластом, В голове шум не знает предела. Сколько помню себя одиночество изувеченное, Но родное, излучающая паранойя, Испещряющая мозг настойчиво. Неустойчивый разум, исколотый, мне прикажет идти до Дома. Мать волнуется, ночь беснуется. Я брожу, хотя будто в оковах. Страх, страх животный. Животная ярость вместе с хлынет по венам, И со часть узлы по запястье кровь отчасти струится Извне меня. В гробовой тишине Стокгольма, За углами домов-панелек, пропофолом меня накроют Человекоподобные тени. У них жуткая оболочка. Руки словно в локтях переломаны, Головой в эпилепсии дергая, молотком они машут Стороны или даже заместо конечностей оголенными Наконечниками по квартирам домов они цокают, Ожидая со мной той встречи, когда я уязвим буду В миг один. Нависают кровати прибитыми. Чем я дольше иду по пути во тьме, тем Мне необходимо быть бдительней. Я не верю уже в терапию, я не верю Уже в чувства. Никому в этом проклятом мире терапия Моя лишь в искусстве. Проломи мою корку хоть молотом. Учащенно дыша, зарежь меня, хоть культей забери под Землю. Я убил, я убил себя прежнего. Я так счастлив! Мой смех истерический ревом бензопилы рассеется. Я остался известным трагическим. Окровавленный Саймон Хенриксон.