Джин и Тоник (Live)

Он ревновал ее к дождю и укрывал Джинсовой курткой ее июневые Кудри, а зонтик прижимал к лактю. День дожидался темноты. Жизнь начиналась с середины. И закрывали магазины свои Разнузданные рты. Ветра стояли на своем, шатая Цепь священнодейства, и пошлое Адмиралтейство сдавало ангелов Внаем. Но вместо звезд их берегли два добрых Духа джин и тоник, и мир, казалось, В них утонет, едва дотронувшись Земли. А мне казалось, а мне все Казалось, что белая зависть не Грех, что черная зависть не дым. И мне не писалось, мне в эту ночь не Писалось, не пелось и не Писалось. Я привыкал быть великим немым. Он ревновал ее к богам и прятал под Мостом от неба. А голуби просили хлеба и Разбивались за стакан. И плоть несло, и дух опять штормило в Девятибалльном танце от невозможности Остаться до невозможности унять. И вечер длинных папирос линял Муниципальным цветом. И сфинксов он пугал ответом на каждый Каверзный вопрос. И видно, не забавы для по венам Кровь против течения. Миг тормозов, развал схождения и снова Твердая земля. А мне казалось, а мне все Казалось, что белая зависть не Блеф, что черная зависть не дым. И мне не писалось, мне хоть убей не Писалось, не пелось и не Писалось. Я привыкал быть великим немым. И отступил девятый вал и растворил Свой сахар в дымке. К стихам к Довлатову кордынке он Вдохновенно ревновал, но вместо рифм Бежали вслед два юных сфинкса джин и Тоник. И воздух был упрям и тонок, Впитав рассеянный рассвет. Тара-тара-ра, тарам-там, тара-ч, Тара, тара-ч, тарай-ла, ларач, Тарай-ра, тай-ра, тай-ра, тара, Тара, тай-ра-ра.