Гараж

Минск дышит выхлопом. Декабрь лезет под воротник. Снег Как серый целлофан липнет к ботинкам, Глазам. Гаражи в ряд, как панихида. Кривой замок, знакомый скрип. Андрей шарит ключ в перчатке, матерится сквозь сырой Дым. Отец тут жил почти что ночами. Масло, гайки, термос, хлеб. Он говорил ему: "Смотри и запоминай". А сам таял, как сигаретный след. Теперь там его старый Жигуль И пара фото в бардачке. И тишина, что давит в грудь Сильнее стужи в декабре. Это мой декабрь в гаражах. Гул мотора вместо свечей. Я разговариваю с ним, Хотя отвечаю себе. Снег ложится, как белый груз, на этот ржавый металл. Минск молчит, а я шепчу: "Пап, Я Вроде не пропал". Эй, Сосед в ватнике: "Ну здравствуй, сынок". Спросит: "Ты надолго?" Пьём чай. Он помнит, как Андрей пацаном таскал сюда железный Рай. В углу под тряпкой старый верстак, След от ладони, жир и пыль, как будто время На минуту село и замерло, Стучать забыло. Он ставит чайник на плитку, Смотрит в матовое стекло. Там отражается его усталость. Город, где всё как повезло. Он листает жизнь, как техпаспорт. Штамп за штампом год прошёл. Мечты, что прятал по карманам, Менял на мелочь и алкоголь. Это мой декабрь в гаражах. Гул мотора вместо свечей. Я разговариваю с ним, Хотя отвечаю себе. Снег ложится, как белый груз, на этот ржавый металл. Минск молчит, а я шепчу: "Пап, Я Вроде не пропал". Ага. Скажи, отец, ты бы гордился тем, Кем я стал, кем не успел? Тут каждый дом как бетонный фильтр. Кому-то вера, кому-то хмель. Андрей вдыхает холодный воздух. Запись в телефоне. Не звонил. Он сам себе и судья, и подсудимый. И этот гараж его один судимый мир. Это мой декабрь в гаражах. Гул мотора вместо свечей. Я разговариваю с ним, Хотя отвечаю себе. Снег ложится, как белый груз, на этот ржавый металл. Минск молчит, а я шепчу: "Пап, Я Точно Не пропал".